February 23rd, 2017

А.С. ПАНАРИН О ГОСУДАРСТВЕ И ГРАЖДАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ

«И мировой опыт, и опыт новейшего российского «реформаторства» свидетельствуют,  с одной  стороны,  о том,  что спонтанность стяжательства вовсе не достаточна для образования гражданского общества как цивилизованной целостности, подчиняющейся разумным нормам, с другой — о том, что гражданское общество не может существовать иначе, чем в качестве партнера единого государства. Единство гражданского общества гарантируется единством государства, точно так же как и устойчивость государства требует наличия особых — государственнических чувств и мотивов у граждан, не сводимых к роли «экономических агентов». Те, кто разрушает государство, делают проблематичным само существование гражданского общества, нуждающегося в поддержке со стороны государственной инфраструктуры даже в том случае, когда оно давно сформировано.
Если же речь идет о том, чтобы его заново сформировать, то без наличия крепкого государства как носителя общеобязательных правовых норм и постоянного партнера общества в реформационном процессе вся затея напоминает здание, возводимое на песке. Раскрепощающая формула гражданского общества: «Сфера частного растет быстрее копилок общественного». Скрепляющая формула государства: «Сфера общественного растет быстрее частного». Секрет стабильного социума состоит во взаимной корректировке и взаимной пригнанности этих двух формул».

Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в ХХI веке. М., 2003. С. 78–79.

А.С. ПАНАРИН О ФЕНОМЕНЕ "РУССКОГО КОММУНИЗМА"

«В той мере, в какой идеология осознанно и неосознанно использовала нацию, дабы обрести живую плоть и кровь, нация по-своему использовала идеологию. На последнем стоит заострить особое внимание. Дело в том, что поистине роковой проблемой для России, начиная со Смутного времени, является проблема Запада. В других мировых культурах все обстоит определеннее: Запад представляет либо собственную, родную традицию, либо нечто сугубо внешнее, чуждое. Русский же человек внутри себя несет бремя «цивилизационной» раздвоенности. Он сам то тянется душой к Западу, то пытается преодолеть эту тягу изнутри, но и в обоих этих мероприятиях ему не дано преуспеть.
Когда он стремится окончательно сблизиться с Западом, то в самый момент этого внутреннего западнического торжества он вдруг теряет идентичность и начинает вести себя как незадачливый эпигон, достойный осмеяния. Но и процедура решительного дистанцирования от Запада чревата не менее обескураживающим парадоксом: чем больше внешних, умышленно выстроенных барьеров — вплоть до «железного занавеса» — воздвигается на пути западного влияния, тем больше тайных симпатий и тяготений начинает вызывать эта цивилизация как таинственное alter ego русской культуры.
«Русский коммунизм» по-своему блестяще решил эту проблему. С одной стороны, он наделил Россию колоссальным «символическим капиталом» в глазах левых сил Запада — тех самых, что тогда осуществляли неформальную, но непреодолимую власть над умами — власть символическую.
Русский коммунизм осуществил на глазах у всего мира антропологическую метаморфозу: русского национального типа, с бородой и в одежде «a la cozak», вызывающего у западного обывателя впечатление «дурной азиатской экзотики», он превратил в типа узнаваемого и высокочтимого: «передового про-
Знаменитое письмо Маркса к В.Засулич, содержащее комплиментарные высказывания в адрес России,— это частично вполне объяснимая вежливость, частично уступка идеолога новым фактам действительности. летария». Этот передовой пролетарий получил платформы для равноправного диалога с Западом, причем на одном и том же языке «передового учения». Превратившись из экзотического национального типа в «общечеловечески приятного» пролетария, русский человек стал партнером в стратегическом «переговорном процессе», касающемся поиска действительно назревших, эпохальных альтернатив.
С другой стороны, марксизм выражал достаточно глубокую, рефлексивную самокритику Запада: от нее Запад не мог отмахнуться как от чего-то внешнего, олицетворяющего пресловутый «конфликт цивилизаций». Те, кто в России научился пользоваться языком марксистской критики капитализма, уже не были ни запасными ксенофобами-националистами, ни западническими эпигонами, попадающими в смешное положение. Они попадали в самую точку — туда, куда целила самая передовая, философски оснащенная рефлексия самого Запада.
В той мере, в какой старому русскому «национал-патриотизму» удалось сублимировать свою энергетику, переведя ее на язык, легализованный на самом Западе, этот патриотизм достиг наконец-таки точки внутреннего равновесия. И западническая, и славянофильская традиции по-своему, в превращенной форме, обрели эффективное самовыражение в «русском марксизме» и примирились в нем.
Западникам здесь не возбранялось любить Запад — но подлинный, передовой, требующий взаимной пролетарской солидарности. Патриотам не возбранялось возвеличивать Россию как всемирно притягательную Республику Советов и ненавидеть Запад — тот, который олицетворял ненавистную буржуазность.
Советский человек, таким образом преодолевший «цивилизованную раздвоенность» русской души (раскол славянофильства и западничества), наряду с преодолением традиционного комплекса неполноценности, обрел замечательную цельность и самоуважение. В самом деле, на языке марксизма, делающем упор не на уровне жизни и других критериях потребительского сознания, обреченного в России быть «несчастным», а на формационных сопоставлениях, Россия впервые осознавала себя как самая передовая страна и при этом — без всяких изъянов и фобий, свойственных чисто националистическому сознанию.
Советский человек судил и Запад, и собственное национальное прошлое по строгому счету передового учения, неожиданно наделившего его миссией исторического первопроходца. Он преодолел в себе мещанина сразу по двум критериям: будучи материалистом, он в то же время презирал вещизм и не мерил себя потребительскими мерками, способными его унизить; будучи патриотом, он в то же время солидаризировался с классовой самокритикой Запада и в этом качестве проявлял завидную осведомленность. Средний советский человек — читатель газет и журналов (каждая семья их выписывала едва ли не десятками) — знал по именам западных президентов и профсоюзных лидеров, живо сочувствовал забастовщикам, нефам, безработным, отличался впечатлительной «классовой осведомленностью» мирового масштаба. В этом смысле его внутренняя идентификация с советской «мировой империей», со сверхдержавой, всюду имеющей свои позиции и интересы, не была вымученной. По-марксистски выстроенная классовая идентичность делала советского человека личностью всемирно-исторической, умеющей всюду находить деятельных единомышленников — «братьев по классу».

Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в ХХI веке. М., 2003. С. 83–85.