November 23rd, 2016

ВАЛЬТЕР ШУБАРТ О МЕССИАНСКОМ ЖИЗНЕОЩУЩЕНИИ РОССИЯН. ЧАСТЬ 2.

Мессианский дух веет и в политических судьбах России. Для русского человека, как и для дохристианских иудеев, характерна близость религии и истории; у рус­ских дух и дело, идея и политика стремятся соединиться в одно целое. Русские мыслители и поэты активно вклю­чались в русскую жизнь. Сколько из них посвятили луч­шие годы своей жизни политической публицистике! Назову лишь Киреевского, Соловьева, Достоевского, Роза­нова. Мессианской является русская национальная идея от Священного Союза132 Александра I - до болыневицкой пропаганды освобождения мирового пролетариата. Прав­да, меняются формы ее проявления, но для острого взгляда очевидна ее неизменная сущность.
Мессианское жизнеощущение, особенно политический мессианизм, русский человек разделяет с другими славяна­ми. Мессиански окрашенный католицизм является той силой, которая душевно объединяет разделенную Польшу и подготавливает ее политическое воссоединение.
<…> Славянские народы стали мессианскими потому, что они пережили более кровавую и полную страданий исто­рию по сравнению с другими нациями. Русские пережи­ли татарское иго, славяне на Балканах - бедствия от турок, поляки - раздел их государства, чехи - закат Вели­коморавской державы первого государственного обра­зования славян. Чем больше человек страдает, тем меньше в нем готовности примириться с окружающим его миром, тем сильнее желание скорее избавиться от него, нежели добиться в нем защищенного положения. Так в очистительном огне страданий рождается мес­сианство.
До тех пор, пока мессианская душа надеется спасти мир, лишенный ее гармонии, она еще не достигла пре­дела своих мучений. Но напряженность между внутрен­ним и внешним может дойти до такой степени насилия, что это становится невыносимым. Такой степени напря­женности России достигла при Достоевском. С этого момента развернувшаяся во всю прометеевская культура черной роковою тучею нависла над всем русским. Теперь уже стало неопровержимо ясно, что невозможно оконча­тельно изгнать грех из земной жизни. Это та же мысль, которая угнетала Лютера: человек испорчен до мозга костей, он - порождение дьявола. Но Лютер сделал из этого заключение, что вечное в человеке должно быть защищено от мира. Так он создал религию без мирской власти и мирскую власть - без религии. Русский же, исходя из того же осознания, приходит к противополож­ному заключению: если мир плох - туда ему и дорога! Так доходит до русского нигилизма, рождения апокалипси­ческой души, до настоящей тоски по концу человеческой истории. Аскетическому индусу безразлично, что будет после него: погибнет ли или продолжит существование сей бренный мир, от которого он отвернулся. Русский же хочет быть свидетелем этого крушения. Его натянутая, как струна, душа настроена на это мгновенье. «Империя лопнет - в этом я не сомневаюсь. Я бы только хотел, чтобы она лопнула на наших глазах», - говорил Баку­нин. — Именно с этого момента русский становится способен пойти до конца, упиваясь мыслью о собственной гибели. Только теперь он принимает тот образ, в котором мы его знаем сегодня. Он весь превращается в один-единственный восторженный вопль о спасительном конце всего сущего. Он становится пленником истеричной одер­жимости, которая не оставляет и следа от прежней древ­нерусской гармонии.


Шубарт В. Европа и душа Востока.
http://bib.social/obschaya-filosofiya/istoriya-russkoy-dushi-97671.html

ВАЛЬТЕР ШУБАРТ О РАЗЛОЖЕНИИ МЕССИАНСТВА И НАСТУПЛЕНИИ НИГИЛИЗМА В РОССИИ

С нигилизмом русское мессианство вступает в стадию своего вырождения. Теперь больше нет веры в возможность органичного воссоединения Бога и мира. Теперь уже спасение мыслится как распад всего преходящего. Зажатый в тиски индивидуальности, рус­ский страдает из-за отлучения от высшего порядка, который не совпадает с действительностью и уже нико­гда не сможет совпасть с нею. Только это сознание превращает его в отчаявшегося разрушителя. Он весь охвачен болью конечности мира, муками ограниченности. Отсюда убеждение, что этот мир не должен быть, и отсюда горячее желание увидеть его гибель. Из' этой бездны страдания бьет первоисточник апокалипсической ненависти к жизни, которая живет сегодня в русской душе одновременно с глубокой любовью к земле. Так, русские из крестьян и святых превратились в народ революционеров и фантастов. Столь апокалипсические настроения у прометеевского человека крайне редки. Там, где они в виде исключения возникают, как, например, у анабаптистов, их сразу же клеймят как глупость или экзальтацию. Европеец не носит в себе никаких эсхато­логических ожиданий, тогда как русский не может без них жить. Время от времени и среди европейцев появляется какой-нибудь не в меру рьяный разрушитель всяческих форм, несущий на себе проклятие исключения: Генрих фон Клейст или Ницше, Леон Блуа или Винсент Ван Гог.
Но какими одинокими, какими чу­жими, и как "по-русски" выделяются они в своем евро­пейском окружении! — Апокалипсический русский чело­век похож на первых христиан, которые, зная о близком пришествии Спасителя, молились: «Да приидет Царствие Твое, и да прейдет мир сей». Для них столь же ха­рактерным было добавление второй фразы в молитве, сколь характерно для европейцев опущение ее. Вот это «да прейдет мир сей, да приидет Царствие Твое» - и стало лейтмотивом новой русской культуры. Но русский человек не останавливается на том месте, где оста­новились первые христиане. Он не намерен, сложив руки, ждать, когда сей грешный мир погибнет от удара божественного всемирного Судьи.
В своем апокалип­сическом возбуждении русский уже не может ждать. Он должен помочь, он должен соучаствовать. Он должен сам разрушить мир. Так отрицание мира перерастает в стремление к его уничтожению. В этом сущность рус­ского нигилизма. Это - пессимизм в действии, разру­шительная месть русской религиозности Европе, запозда­лый реванш за вторжение Наполеона. С болыпевицкой революции начинается расплата за Французскую, плодом которой она является. Она сознательно хочет сделать Россию европейской, даже американской. Но в конечном счете получится Россия, очищенная от Европы. Боль­шевизм, как и Реформация, тоже является ярким приме­ром парадоксальности истории.
Шубарт В. Европа и душа Востока.
http://bib.social/obschaya-filosofiya/istoriya-russkoy-dushi-97671.html

ВАЛЬТЕР ШУБАРТ О РУССКОМ НИГИЛИЗМЕ

Русский нигилизм имеет религиозную природу. Это религиозный аффект, перешедший в отрицание. Это - религия уничтожения, предполагающая существование высшего мира в качестве скрытого контраста. Ведь только по сравнению с высшим миром действительность может вызывать такое отвращение. Русский нигилист смотрит на свою разрушительную работу как на «творче­ское наслаждение» (так выразился Бакунин). Смутно ощущает он низвержение существующего порядка как облегчение возможности для грядущего, лучшего; как жертву тому богу, которого он не знает, или не хочет знать. Такой возвышенный мыслитель, как Соловьев, и такой неистовый, как Бакунин, обладают одинаковым глубинным пластом души, в котором коренятся как хри­стианские ожидания спасения одного, так и безбожные проклятия другого. В первом случае акцент делается на позитивную сторону - упование на грядущее; во втором -на негативную, на разрушение старого; и в зависимости от этого мы имеем дело с мессианским или с нигилисти­ческим типом. Но оба они имеют апокалипсическую душу, жаждущую конца истории. Оглядываясь вокруг себя, они испытывают одно и то же щемящее чувство: всего этого не должно быть. И лишь вопросом темпера­мента является - ждать ли крушения мира в благоговей­ной надежде на милость Божию или стараться вызвать конец собственными усилиями. При этом большая актив­ность свидетельствует о большей степени внутреннего беспокойства.
Шубарт В. Европа и душа Востока.
http://bib.social/obschaya-filosofiya/istoriya-russkoy-dushi-97671.html

ВАЛЬТЕР ШУБАРТ О ТОСКЕ ПО КОНЦУ МИРА У РУССКИХ

Тоска по концу мира появляется уже у Гоголя. В "Мертвых душах" (1841) есть знаменитое место: «И ка­кой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: "черт побери все!" - его ли душе не любить ее?.. Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка не­сешься?» У Герцена в книге "С того берега" (1850) это ощущение выливается в яростный дифирамб разруше­нию: «Так может вновь возникнуть революция, и кровь потечет потоками. И что же из этого выйдет? Что бы ни получилось, достаточно того, что в этом пожаре безумия, ненависти, мести, возмездия и вражды погибнет мир. А потому да здравствует хаос, да здравствует смерть, мы хотим быть палачами прошлого... вещайте о смерти, показывайте людям старого мира каждую рану на его груди, указывайте на малейший успех разруше­ния, объясняйте им, что этот мир не может выздороветь, что в нем нет ни опоры, ни веры, что он больше никем не любим, что он цепляется за свои предрассудки, г говорите о смерти как о радостной вести грядущего осво­бождения». Вот они - истоки, из которых пропаганда Коминтерна заимствует свои лозунги. Соловьев в свои молодые годы верил в то, что когда-нибудь свершится единение мира с Богом, но и его иоанновская жизнь была омрачена к концу апокалипсическими настроени­ями. Так символически он участвует в общей душевной судьбе своего народа.
В его последних работах ("Три разговора") озабоченность судьбой Европы погружается в мрачную тьму. Беспорядки в Китае (1900 г.), предска­занные им в стихотворении "Панмонголизм", казались ему началом всеобщего крушения. Достоевский провоз­глашал: конец мира близок. Толстой: человеческий род должен угаснуть. Мережковский: мы, русские, видим конец мировой истории. И Печерин: как сладостно отчизну ненавидеть, и жадно ждать ее уничтоженья, видя в этом зарю всемирного возрождения! — Мереж­ковский упивается перепитиями катастрофы, описывая гибель первой человеческой цивилизации (Атлантиды) и думая при этом о гибели второй, ныне существующей. Еще дальше идет Бердяеву ожидая в обозримое время конец истории; причем не конец какой-то отдельной культуры, а вообще конец всего преходящего.
<...> Всем им знаком восторг конца - то душевное состоя­ние, к которому подходят слова Ницше о дионисийском пессимизме. Они не видят иной возможности разрешить загадку мира, как через гибель его и свою собственную. Но эта смерть не есть последнее "нет", а лишь темные врата, сквозь которые они пройдут к воскресению. Не к абсолютному ничто стремится русский нигилист, а к возрождению, к обретению той гармонии, в которой пребывала Россия 1200-х годов. Эта гармония утрачена, но не забыта. Если России суждено без помех следовать законам, свойственным ее природе, и дать им внешнее выражение для окружающего мира, то после долгой бес­примерной дороги блужданий она однажды вернется к своим начальным душевным истокам. Только тогда добьется она своих высших свершений, поскольку это будет уже не спящая младенческим сном Россия XII века, а Россия знающая, прошедшая через свою противо­положность. Подобно тому, как европейская культура только в барокко, а не в готике, достигла вершины своих возможностей, так и русские могут ждать расцвета своей культуры только в связи с возрождением русской готики.

Шубарт В. Европа и душа Востока.
http://bib.social/obschaya-filosofiya/istoriya-russkoy-dushi-97671.html