November 2nd, 2016

ИЗ ПРИСЛАННОГО: 10 рассказов, которые можно почитать в свободную минутку.

Эта литература не займет много времени, но успеет за 15 минут увлечь в свой мир и вдохновить:

1. «Последний лист» О. Генри

Мотивирующий рассказ о борьбе за жизнь, вдохновении и вере.

2. «Белые слоны» Э. Хемингуэй

Коротко, живо, интригующе и только о самом главном.

3. «Обыкновенная сказка» А. Милн

Это удивительный рассказ об иллюзиях, превращениях и волшебстве.

4. «Который из трех?» А. Чехов

Рассказ действительно о вечном — о любви, о выборе и счастье.

5. «Ежик. История о напрасной суете» Г. Горин

Рассказ о детских ценностях, о которых нам с вами не стоит забывать.

6. «Путаница» А. Куприн

« Мне кажется, никто так оригинально не встречал Рождества, как один из моих пациентов в тысяча восемьсот девяносто шестом году, — сказал Бутынский, довольно известный в городе врач-психиатр».

7. «Коляска» Н. Гоголь

Комедия, после прочтения которой хочется плакать от смеха.

8. «Стрелы амура» Р. Киплинг

Киплинг коротко и лаконично описал типичную ситуацию, когда юную дочь хотят выдать за богатого, но немолодого и непривлекательного мужчину. Но, как выяснилось, не всегда дети готовы послушно действовать указам своих родителей.

9. «Аравия» Дж. Джойс

Рассказ, наполненный обидой и горечью, но в то же время теплом детской любви и трогательным обожанием.

10. «Слово» В. Набоков

История, сотканная из солнца и надежды

https://www.adme.ru/tvorchestvo-pisateli/10-rasskazov-kotorye-mozhno-prochest-po-doroge-na-rabotu-878410/

Из Ф. Ницше

463. Не делать страсть аргументом истины! О вы, благонравные и даже благородные мечтатели, я знаю вас! Вы хотите оставаться правыми перед нами и перед собой – и прежде всего перед собой! – а раздражительная и чувствительная злая совесть мучит и гонит вас так часто прямо наперекор вашей мечте! Как остроумны становитесь вы тогда, обманывая и очаровывая эту совесть! Как ненавидите вы честных, простых, чистых, как избегаете вы их невинных глаз! То лучшее знание, представителем которого служат они и голос которого вы так громко слышите в самих себе, как заставляет вас оно сомневаться в вашей вере, как стараетесь вы набросить на него тень, как бы на дурную привычку, на болезнь времени, как на заразу для вашего собственного духовного здоровья! Вы доходите до ненависти к критике, к науке, к разуму! Вы должны извращать историю для того, чтобы она свидетельствовала в вашу пользу; вы должны отрицать добродетели, чтобы они не омрачали ваших кумиров и идеалов! Блестящие краски там, где нужны доводы! Порыв и сила выражений! Серебристые облака! Амброзиальные ночи! Вы умеете давать свет и тени! Вы умеете затемнять светом! И действительно, если ваша страсть дойдет до неистовства, то наступит минута, когда вы скажете себе: теперь я завоевал себе хорошую совесть, теперь я великодушен, смел, способен к самоотрицанию, велик, теперь я честен! Как жаждете вы этих минут, когда ваша страсть даст вам для вас самих полное безусловное право и сделает вас невинными, когда вы в борьбе, увлечении, надежде будете вне себя и станете выше всяких сомнений, когда вы можете декларировать: «кто не бывает вне себя, как мы, тот вовсе не может знать, что и где правда!» Как жаждете вы найти в этом состоянии людей вашей веры (а это состояние – состояние безнравственности интеллекта) и на их пожаре зажечь свои факелы! О, ваше мученичество! Надобно ли вам причинять себе столько страданий? Надобно ли?..
http://iknigi.net/avtor-fridrih-nicshe/59654-utrennyaya-zarya-fridrih-nicshe/read/page-17.html#sel=15:1,16:295

Из Ф. Ницше

468. Познание и красота. Если люди (как они все еще поступают) находят свою славу и свое счастье в произведениях фантазии и мечты, то нечего удивляться, если они чувствуют холод и неудовольствие от противоположного фантазии и мечтам. Восхищение, которое появляется даже при малейшем верном окончательном шаге и успехе разума и которое для многих бьет таким обильным ключом из теперешней науки, – этот восторг не разделяется теми, которые привыкли чувствовать восторг только тогда, когда они покидают действительность и прыгают в глубину кажущегося. Они думают, что действительность безобразна, и не предполагают того, что познание даже и безобразной действительности прекрасно и что тот, кто часто и много познает, в конце концов бывает очень далек от того, чтобы находить безобразной всю действительность, открытие которой ему всегда давало счастье. Итак, есть ли что-нибудь «прекрасное само по себе»? Счастье познающего увеличивает красоту мира и все, что там есть, делает как бы озаренным солнцем; познание не только распространяет красоту кругом вещей, оно предполагает красоту самой вещи и в вещи. Грядущее человечество, вероятно, засвидетельствует это положение! А мы тем временем вспомним об одном старом факте: два таких различных по существу человека, как Платон и Аристотель, сходились в определении того, что составляет высшее счастье не только для них или для людей, но, вообще, что такое высшее счастье само по себе, даже для самих блаженных богов. Они находили его в познании, в деятельности развитого, ищущего и изобретающего ума (не в «интуиции», как немецкие теологи и полутеологи; не в созерцании, как мистики; не в сознании, как практики). Так же думали Декарт и Спиноза: как наслаждались,вероятно, все они познаванием! И какая была опасность для их прямодушия сделаться панегиристами бытия!
http://iknigi.net/avtor-fridrih-nicshe/59654-utrennyaya-zarya-fridrih-nicshe/read/page-17.html#sel=15:1,16:295;25:1,26:265

Из Ф. Ницше

478. Счастье. Как художники, которые никоим образом не могут передать глубокого сияющего тона действительного неба, бывают принуждены все краски, которые они употребляют для своего ландшафта, брать несколькими тонами ниже, чем дает их природа, как они этим искусственным приемом достигают сходства в блеске и гармонии тонов, так поэты и философы умеют находить себе помощь там, где недостижим светлый блеск счастья: дни окрашивают все вещи на несколько тонов темнее, и тогда свет, который они знают, похож почти на солнце и похож на свет полного счастья. Пессимист, который всему дает самую черную мрачную окраску, употребляет только огонь и молнию, небесный блеск и все, что имеет ослепительную силу света и отнимает у глаза способность видеть. У него свет служит только для того, чтобы увеличить ужас и заставить чувствовать в вещах нечто более страшное, чем они имеют.
http://iknigi.net/avtor-fridrih-nicshe/59654-utrennyaya-zarya-fridrih-nicshe/read/page-18.html#sel=13:1,14:131

Из Ф. Ницше

483. Дешево жить. Самая дешевая и безмятежная форма жизни есть жизнь мыслителя, ибо он нуждается больше всего в тех вещах, которые другими мало ценятся или оставлены без внимания. Он радуется легко и не знает дорогих подходов к удовольствиям; его работа не тяжела и в то же время приятна; его дни и ночи не отягощены угрызениями совести. Он ходит, ест, пьет, спит столько, сколько ему необходимо для того, чтобы его ум был покоен, силен и ясен; он наслаждается своей жизнью и не имеет поводов бояться ее; он не нуждается в обществе, разве только для того, чтобы полюбить потом еще больше свое одиночество. Живых и даже друзей ему заменяют мертвецы, разумеется лучшие, какие только жили. Посмотрите, эти прихоти и привычки не противоположны ли тому, что делает людям жизнь дорогой, а следовательно, трудной и часто невыносимой. В другом отношении жизнь мыслителя, впрочем, очень дорога, для него одиночество – дороже всего; нуждаться же в самом хорошем было бы быть здесь невыносимым лишением.
http://iknigi.net/avtor-fridrih-nicshe/59654-utrennyaya-zarya-fridrih-nicshe/read/page-18.html#sel=13:1,14:131;23:1,24:156
 

А.С. ПАНАРИН О МАЖОРИТАРНОЙ И ДВУХПАРТИЙНОЙ СИСТЕМАХ

Сегодня можно со всей определенностью сказать, что для современной политической системы характерно не столько соревнование между крупнейшими партиями, разница между которыми все более стирается, сколько соревнование между народом, стремящимся как-то выразить свою волю в политике, и классом политических профессионалов (истеблишментом), заинтересованном в том, чтобы любой ценой сохранить свой статус в политической системе, свою монополию на принятие решений. Поэтому соглашения и компромиссы между партиями, а также между исполнительной и законодательной властью связаны не столько с социальными заказами и интересами избирателя, сколько с заинтересованностью политического истеблишмента в политической стабильности. В этом контексте становится понятной тенденция постепенного вытеснения избирательных систем пропорционального типа  системами мажоритарного типа, блокирующими представительство различного рода социальных меньшинств и делегированных ими непрофессионалов в политике.
Мажоритарная система увековечивает господство уже сложившихся крупных партий (фактически – профессиональной политической элиты, чередующейся у власти), тогда как голоса населения, отданные небольшим партиям и блокам, просто пропадают. Политический центризм и реализующая его в политике мажоритарная система парализуют гибкость политической системы, ее способность отзываться на нужды меньшинства и вообще на новые потребности и интересы. С одной стороны, мажоритарная система закрепляет деление нации на респектабельный средний класс – носитель политического центризма, и «плебейских романтиков» в политике, ждущих от нее реальных перемен в своей жизни. Последним не дано реализовать свои чаяния – дабы не помешать политической стабильности и закреплению достижений социально благополучных. С другой стороны, мажоритарная система закрепляет такие формы политического волеизъявления, которые отражают сложившуюся систему потребностей – в основном «экономико-центристского» типа. На нее ориентируются крупнейшие партии, профсоюзы, традиционные группы давления.
Но в современном постиндустриальном обществе зреют потребности нового «постэкономического типа», относящиеся к качеству жизни, самовыражению новых социальных групп и новых поколений, к тому, что труднее выразить на языке цифр и стандартной политической лексики, и скорее относится к нашей идентичности в качестве представителей тех или иных субкультуры, этноса, пола. Все эти потребности мажоритарная политическая система оставляет за бортом: соответствующих голосов бывает слишком мало, чтобы надуть паруса избирательной машины и обеспечить политическую карьеру честолюбцев. Системно-функциональный принцип рождает функционеров, а они откликаются только на то, что «реально функционирует» – гарантирует политический успех.

Панарин А.С.  Политология. О мире политики на Востоке и на Западе. М., 1999. С. 135-137.

А.С. ПАНАРИН О РАСКРЕПОЩЕНИИ ИНСТИНКТОВ В ЗАПАДНОМ ОБЩЕСТВЕ

«тайна человеческой личности состоит в том, что она является интровертной по своей сути – не откликающейся непосредственно на побуждения и раздражители изнутри (от инстинкта) и извне (от социума), а постоянно совершающей творческую работу по согласованию импульсов, идущих от этих противоположных миров и одновременно направленную на сохранение духовной автономии по отношению к ним. На этой автономии строится вся культура; эта автономия выражается в глубине человеческого взгляда, отражающего потаенную драматургию нашего сознания, которому не дается окончательное примирение с миром и потому оно несчастно. Но именно такой тип сознания оказывается на подозрении у системно-функционального принципа. В этом типе высокофункциональное общество заподазривает некоторое «дезертирство» от внешнего мира, стремление человека приберечь нечто потаённое, внутреннее от посягательства вездесущего функционализма. Человек, сохраняющий автономный внутренний мир, в принципе представляет собой не адаптивный, а критический тип личности.

Для того чтобы преодолеть этот тип личности во всемирно-историческом масштабе, современная западная цивилизация пошла, как утверждает Г. Маркузе, на беспрецедентный шаг: она решила реабилитировать инстинкты и тем самым избавить человеческое сознание от необходимости совершать напряженную внутреннюю работу сублимации. На это была направлена так называемая сексуальная революция, которая вместе с другими подобного рода революциями реабилитировала все низменные инстинкты. В результате произошло неслыханное извращение самого понятия эмансипации. В великой классической традиции оно означало освобождение личности – во всем богатстве ее внутреннего мира – от того, что принижает и приземляет ее, не дает воспарить к вершинам творческой свободы. Теперь же она стала означать не освобождение личности, а освобождение инстинкта. Современная общественная система совершила то открытие, что инстинкт ей вовсе не страшен – напротив, удовлетворяя низменные инстинкты, она избавляется от самого страшного – от критики духа, уважающего себя за свою способность подниматься над инстинктами. Люди, капитулировавшие перед инстинктом (с подачи нового искусителя – mass media), не страшны системе не только потому, что они уже меньше уважают или совсем не уважают себя, но и потому, что произошло разлучение их со всей моральной и культурной традицией, снабжающей их теми мерками и критериями, от имени которых они получают способность критиковать современное общество. Поощряя капитуляцию перед инстинктами, система получает людей, разучившихся совершать работу сублимации – ткать сложную психологическую ткань внутреннего мира. Эти люди становятся чистыми и законченными экстравертами, ничего не имеющими за душой и уставившими свой тусклый взгляд исключительно вовне, на мир вещей – стимуляторов потребительской личности.

Как саркастически отмечает Маркузе, «теперь конфликты несчастного индивида, как кажется, гораздо лучше поддаются излечению, чем те, которые, согласно Фрейду, способствовали недовольству культурой...». Сублимация – т.е. творческая работа сознания, сообщающая инстинктам превращенную форму созидательных проявлений культурного типа, – творит наряду с внешним миром «второй мир» человеческого духа. Десублимация – т. е. высвобождение инстинктов из «оков» культуры и потакание им – устраняет этот «второй мир» и создает одномерное общество и одномерного человека. В этой новой действительности уже не ощущается ностальгия человеческого духа по Истине, Добру и Красоте, в нем нет творческой тоски по недосягаемому, но тем не менее воодушевляющему нас и не дающему его забыть совершенству.

Уместно отметить и еще один обескураживающий парадокс: в обществе, совершившем вышеописанную сексуальную революцию, исчезает и настоящее сексуальное томление – инстинкт, получивший способы немедленного удовлетворения, сам иссякает, заменяясь наглыми пропагандистскими демонстрациями «необузданного желания», которого на самом деле нет. Пресловутое «высвобождение витальности» оказалось призрачным – лишившись своего «спора с культурой, витальность оказалась на удивление унылой».

Панарин А.С. Политология. О мире политики на Востоке и на Западе. М., 1999. С. 139-141.